Бурятский политический фактор: прошлое, настоящее и будущее

До недавних пор в бурятском обществе активно использовался термин “кризис”. И к концу правления Вячеслава Наговицына кризис как явление стал всепроникающим.

В сознании современного обывателя первое представление о кризисе связано с экономической ситуацией 2014 года, когда российский рубль резко ослаб по отношению к иностранным валютам. Тогда за несколько дней почти вдвое обесценились активы предпринимателей (кроме крупных ритейлов “Абсолют” и “Титан”), рынок недвижимости упал до рекордных отметок, а люди лихорадочно скупали домашнюю утварь впрок. У многих горожан в тот период в квартирах появилось несколько холодильников, телевизоров, стиральных машин и т.д. Население Бурятии готовилось к чему-то страшному и неизвестному...

Через короткий промежуток времени кризис, сконцентрированный вокруг наиболее значимой для большинства людей экономической составляющей, резко перешел в этнический пласт. Люди более активно стали говорить о системном кризисе всего бурятского народа. Население быстро радикализировалось и в Бурятии начались оппозиционные митинги, провокации, декларации. 

Таким образом, надвигающееся неблагополучие в обыденно-бытовом сегменте стало катализатором проявления системного сбоя гораздо более высокого порядка и перешло в политическую плоскость. Под региональной властью зашаталась земля, итогом этого стала отставка Вячеслава Наговицына и назначение Алексея Цыденова.

Приход Цыденова в Бурятию во многом успокоил и обнадежил бурятское общество. Однако десятилетиями скопившиеся проблемы, в том числе фундаментального характера, остаются пока в замороженном, нерешенном состоянии.

Кризис бурятского политического фактора

На сегодняшний день одним из наиболее темных и запутанных вопросов современной Бурятии остается вопрос бурятского народа. Дело в том, что нынешнее общество до сих пор не сформулировало свою, так сказать, специализацию. Однако так было не всегда.

До революции 1917 года буряты являлись основными проводниками восточной политики Российской империи. И они во многом определяли вектор развития взаимоотношений России с Азией.
 

После революции буряты по инерции еще сохраняли политическое влияние при принятии решений в восточной политике государства. Тем не менее, вскоре они утратили имеющиеся возможности. Окончательный разгром бурятский политический фактор получил от лидера им же сформулированного и претворенного в жизнь молодого монгольского государства - Хорлогийна Чойболсана.

Тогда, в течение нескольких лет, посредством интриг и доносов в Москву (главное политическое оружие 30-х годов прошлого века) была нейтрализована вся идеологическая элита бурятского народа. Друг за другом были репрессированы все видные деятели и практически создатели современной Монголии и Бурятии - Цыбен Жамсарано, Элбек-Доржи Ринчино, Даши Сампилон и т.д. Арест, а затем расстрел руководителя Бурят-Монголии Михея Ербанова стал лишь следствием произошедших событий. 

Но самым главным и страшным итогом поражения стал жестокий и кровавый террор, направленный против всего бурятского населения в Монголии. Этнической чистке подверглась практически вся мужская часть бурят, проживающих в молодой степной стране. Дело дошло до того, что в бурятских сомонах некому было забивать домашний скот. По разным данным, жертвами кровавой бойни стали десятки тысяч этнических бурят, в основном мужского пола.

Таким образом, Х.Чойбалсан избавился от интеллектуально более сильного бурятского политического фактора в Монголии, обладавшего в тот период связями и возможностями. А для напоминания о своеобразной “победе” он в 1941 году переименовал город Баян-Тумэн, столицу самого “бурятского” региона Монголии, и назвал его в свою честь - городом Чойбалсан…

Одновременно с этим угас весь идеологическо-созидательный потенциал всего бурятского народа. А Монголия, равно как и Бурятия, выросла из сословия прикормленных люмпенов и бедных сородичей по племени, которые образовали паразитическую свиту вокруг государственных институтов.

В нынешней ситуации бурятский политический фактор в Монголии, равно как и в России, который мог совершенно в другом ключе повернуть ход истории, старательно замалчивается и не выносится на обсуждение. Вследствие этого бурятский народ входит в противоречие не только с самим собой, но и становится ненужным элементом в системе российского государства и ведет пресловутый паразитический образ существования.

Отсюда вытекают ущербность, нежелание мыслить и творить, генерировать концептуальные идеи и претворять их в жизнь.
 

Кризис бурятского политического фактора в том, что он уже давно не добавляет стоимость ни к чему. Он не является агентом влияния, а бурятская культура вместе с историей давно лежат на обочине и интересны лишь узкому кругу фольклористов.

Первые ростки возрождения политического фактора в Бурятии

Однако по иронии судьбы, спустя сто лет после апофеозных моментов, созданных бурятской политикой (образование МНР и Б-МАССР), в Бурятии начали вырисовываться первые очертания возрождения новой-старой модели бурятского политического фактора, в котором буряты начнут претендовать на участие в ведении российской политики в Азии.

Это связано с резким ростом благосостояния в Азии, где в прошлом году, как указывают мировые издания, две тысячи человек ежедневно становились миллионерами. А за последние десять лет стоимость активов, принадлежащих самым богатым азиатам, увеличилась в более чем в два раза и дошла до $22 трлн. В результате Азия заняла первое место среди всех мировых регионов по объему личного богатства. 

Это означает, что дисбаланс, устоявшийся на протяжении нескольких веков, рухнул. Мир стал достаточно сбалансированным. А насаждаемый различными политтехнологами стереотип “азиатчины” остался лишь в телевизорах. К тому же логика живой истории показывает, что сейчас Азия играет огромную роль в мировых процессах.

И, судя по всему, мир совсем не прочь взаимодействовать с этой богатеющей частью планеты и успешно приспосабливается к новому мейнстриму. Экономические форумы, крупные транснациональные проекты, различные политические мероприятия и даже поп-культура - у многих отраслей и сфер, стремящихся не упустить выгоду, появляются идеи и предложения для работы с Азией. Ведь уже не секрет, что Россия повернулась на Восток.

В этой связи отрадно констатировать, что действия Алексея Цыденова в этом направлении очевидны и достаточно эффективны.

• В 2017 году аэропорт “Байкал” получил пятую степень свободы. Кроме Улан-Удэ такой привилегией владеют всего три ключевых в плане трансграничности города России: Владивосток, Сочи и Калининград.
• В прошлом году глава Бурятии обозначил как одну из главных концепцию развития на Байкале туризма класса Luxury и привлечения в регион качественного человеческого капитала, пока в виде богатых туристов.
• 4 ноября указом президента России Бурятия и Забайкальский край вошли в состав Дальневосточного федерального округа с автоматическим включением во все базовые механизмы развития этого привилегированного федерального округа.
• В наступившем 2019 году начинается строительство нового терминала аэропорта “Байкал” с пропускной способностью до 2 млн человек. В 2021 году новый терминал будет введен в эксплуатацию и начнет функционировать в полном объёме.
• И наконец, в 2019 году южно-корейской GEO GROUP начнется проектирование, а затем и строительство в особой экономической зоне “Байкальская гавань” курорта мирового уровня, первого в истории Байкальского региона.

По сути, крупный инвестиционный проект GEO GROUP - это начало превращения Бурятии в зону международного значения. А все вышеперечисленные события - звенья одной большой цепи, которые войдут в историю как начало эпохи Возрождения бурятского политического фактора в Российской Федерации.

В последующем, скорее всего, Байкал может оказаться местом диалога России с Азией не только в политическом формате, но и в культурно-экономическом поле. А это уже совершенно иная коммуникативная среда и качественно другие возможности.

Азия, с её бесконечным и пронизывающим каждого человека символизмом, рассматривает Байкал как место с крайне сильной энергетикой и большим потенциалом сверхъестественности. И продавать этот бренд, говоря языком торговли, не составит больших усилий.

Проблема других крупных брендов такого же калибра как Байкал, например Чингисхана в Монголии, заключается в том, что они неизбежно сталкиваются с постоянным размыванием в восприятии сменяющихся поколений и нуждаются в затратных усилиях по их поддержанию. Иногда, если они вступают в противоречие с новыми мобилизационными техниками, добавленная стоимость изрядно подвергшихся мифологизации брендов моментально исчезает.

В отличие от них Байкал, с его неиссякаемым потенциалом энергии, всегда будет претендовать на открытие перспективы в будущее. Он символичен в традиционном мире, где каждая вещь и каждое движение человека имеет смысл, он также интересен либеральному миру, где все рационально.

Бурятии же остается собрать из всей этой мозаики серьезную картину и представить ее миру. Ведь любой продукт, достигший большой ценности, мгновенно приобретает политический фактор. А это уже совсем другая добавленная стоимость...