Образ царицы Бальжин в старой и новой культуре бурят. Часть 2
Среди многих образов, которые в народной памяти стали ассоциироваться с историей Бальжин, выделяется один герой антиманьчжурского восстания.
Его имя 200 лет тому назад вошло в фольклор почти всей этнической Бурятии, став более популярным, чем легенда о мятежной царице.
Воинская песня как один из истоков бурятского национального романтизма
Прежде чем вновь вернуться к образу Бальжин, вспомним о почти исчезнувшем из современной бурятской культуры жанре воинской песни. Буряты любят петь, среди других народов Сибири даже существует мнение, что буряты – уникально певучий народ. Мне доводилось слышать такое от якутов, хакасов, эвенков, даже от калмыков. По сей день еще живо, хотя и неуклонно стареет, поколение, которое поет народные песни, сложенные 200-300 и более лет тому назад. Однако и в этом поколении уже почти не звучат некогда многочисленные песни знаменитых предводителей боевых отрядов.
Подчеркну, что здесь имеются в виду не вообще военные песни, например, походные, которые все еще можно услышать, а песни, авторство которых приписывается таким известным военным предводителям, как Бабжа Барас, Хонходой-мэргэн, Могсон-мэргэн или Дэгдэхэй Хонгодорский. Были, кстати, и женщины, возглавлявшие воинов, и некоторые из них тоже сложили песни о своих походах. Например, в советские годы еще бытовала песня героини по имени Хамаажан, которая воевала с маньчжурами до Бабжа Бараса, т.е. теоретически это произведение могло быть создано в XVI, или самом начале XVII века.
Есть некоторые данные о существовании песни, приписываемой Бальжин-хатан, хотя более вероятно, что это просто песня девушки, уезжающей на родину мужа. Тем не менее, есть другая народная песня, строки которой «Пташка с реки Хинган бывает обманута силком, сплетённым из конских волос» среди баргутов Хулун-Буйра иногда связываются с историей перекочевки хоринцев во главе с Бальжин в страну солонгутов. Впрочем, обе эти песни к военным не относятся, но, надо сказать, что они и сегодня известны, исполняются, а вторая, можно сказать, пользуется популярностью. В отличие от них весь жанр воинской песни почти ушел. Эта часть нашей культуры угасает. Но на протяжении столетий он пользовался всенародной любовью.
В XVIII веке в ононских степях произошли события, которые врезались в память бурят настолько, что одна песня, сложенная в те годы, распространилась по всей этнической Бурятии до самых ее северо-западных окраин. На протяжении почти 300 лет о ней не забывали и помнят по сей день, хотя, быть может, ее уже не поют. Однако имя героя и предполагаемого автора по-прежнему у всех на слуху. Речь идет о командире восставшего эскадрона Шилдэе-занги.
Представитель хоринского рода галзут подрода жэнхэн Шилдэй был одним из многих бурятских зангинов – офицеров пограничных войск маньчжурской империи Цин. Зангины возглавляли сомоны (эскадроны), в монголо-маньчжурской традиции состоявшие из 150 воинов.
В те годы после проведения границы между Российской и Цинской империями значительная часть бурят оказалась отрезанной от соотечественников. На востоке Монголии образовался крупный бурятский массив, из которого маньчжуры сделали пограничные войска. Уже тогда хоринцев маньчжуры иногда называли баргу, позднее, после восстания их вообще переселили дальше на восток и объединили с настоящими баргутами. Буряты там составили два из трех баргутских хошунов и стали называться новыми баргутами, или шэнэ барга.
За несколько лет до этого переселения маньчжуры готовились к войне с Джунгарией и активно мобилизовывали бурятских воинов. Часть из них, не менее пяти сотен, позднее все-таки была поселена далеко на западе, на границе с джунгарами и безуспешно писала обращения с просьбой вернуть их обратно. Разумеется, буряты не усматривали никакого интереса в войне с никак им не угрожавшим западномонгольским народом. В год, когда маньчжуры активизировали подготовку к переброске бурятских войск, волнение охватило значительную их часть.
В 1730 году Шилдэй со своим эскадроном поднял восстание и попытался воссоединиться с соотечественниками в Бурятии. Тут стоит пояснить, что Шилдэй не был ни главным зачинщиком этого дела, ни самым высокопоставленным его участником. В заговоре были замешаны, или, по меньшей мере, подозревались в нем, один помощник тайджи, два табунанга (ханских зятя), две княжны, несколько бошхо и зайсангов, один хошучи (приблизительно соответствует казачьему есаулу) и один хиа (адъютант), несколько зангинов. Волнения охватили, кроме бурятских хошунов, также и некоторые чисто халхаские. Шилдэй запомнился бурятам, потому что был одним из тех предводителей восстания, кто пошел до конца, и особенно потому, что успел перед своей казнью сложить песню.
От пограничного офицера до национального героя
В эпоху первой волны бурятского национального романтизма летописец Вандан Юмсунов записал о нем, что тот был главным нойоном хоринцев. На самом деле Шилдэй был зангином, и в этом случае он относился не более чем к низшей ступени военно-феодального сословия Империи Цин. В характеристике, созданной Юмсуновым, отразилась попытка нарождающейся хоринской интеллигенции подчеркнуть единство своего этноса, а его героя сделать всеобщим лидером. Это довольно типичная черта национального романтизма. В том же русле развивался сюжет о Шилдэе в фольклоре.
В исторических преданиях появлялись различные подробности, вроде его казни прямо на границе, едва ли не так близко, что буряты на российской стороне могли видеть и слышать происходящее. Будто бы именно так они запомнили его предсмертную песню и заметили, что его отрубленная голова перекатилась за линию разграничения. Потом долго будут говорить, что Шилдэй настолько рвался на родину, что и казнь его не остановила.
Родилась версия о том, что хоринский тайша Шодо Болтуригов якобы боялся конкуренции со стороны Шилдэя и поэтому не помог ему. Здесь народное предание под именем Шодо (который в реальности вряд ли мог быть напрямую как-то причастным к судьбе бурятских повстанцев) вывело собирательный образ чиновника, готового предать национальные интересы ради политических амбиций. Наконец, появились и варианты сюжета, в которых Шилдэй оказывается современником Бабжа Бараса, Бальжин-хатан и даже родственником ее супруга, принца Дай-хун-тайджи. Народное творчество пыталось собрать в одном сюжете героев самых разных эпох. При этом тот же процесс шел и в отношении образа Бальжин, которая в конце концов собрала в сюжете о себе мотивы исторических событий и реальных женщин-предводительниц от XIII до XVII веков.
С особой остротой хоринцы ощущали боль народа, разделенного границами и зависимого от внешних акторов. В некоторых вариантах преданий и песни Шилдэя сквозит обида на хамниган и хоринских братьев, которые были вынуждены принять участие в подавлении восстания уже на российской стороне. Это именно те варианты, которые были записаны у бурят в России! Данное обстоятельство о многом говорит. В подобных мотивах народ отражал неприятие сложившейся ситуации, в которой его судьбу определял не он сам. Мне, кстати, неизвестны записи этой песни у новых баргутов, потомков участников событий 1730 года. Быть может, среди них она вообще не сохранилась, ведь Шилдэй на той стороне границы считался опасным мятежником и ее исполнение было бы чревато.
Гнетущее впечатление от истории восстания 1730 года осталось не только у хоринцев. Почти все буряты потеряли связи с соплеменниками, оставшимися за недавно проведенной границей, им были глубоко понятны чувства хоринцев. Песня Шилдэя, как и целый ряд других хоринских песен, распространились среди хонгодоров и балаганских (нукутских) бурят. Имя Шилдэя вообще стало настолько популярным, что в разных бурятских группах стало вытеснять имена других героев в совершенно самостоятельных произведениях. По-видимому, именно так появились рассказы, происходящие от героических эпосов, но с наложением имени реального исторического лица на эпического батура. Это был один из путей превращения первичного эпоса с квазимифологическим сюжетом в исторический героический эпос, как это случилось с русскими былинами.
В иных исторических условиях отсюда, а также из шаманской поэзии о военных вождях, должен был получиться эпос приблизительно того же типа, что и «Песнь о Нибелунгах», или цикл о Рыцарях Круглого стола. Процесс этот у бурят был прерван в силу изменения структуры общества, из которой исчезли военные вожди и вообще воинская элита. Только в период 1917 – середины 1920-х годов он мог бы быть продолжен в жанре исторического романа или пьесы. В какой-то степени так и произошло, логичным шагом в этом направлении стала историческая драма Базара Барадийна «Великая сестрица шаманка». Казалось бы, вслед за этим должна последовать волна куда более мощная, чем та, что была поднята летописцами XIX века. Все снова было прервано. С еще большей вероятностью процесс должен был возродиться после 1988 г., быть может, в кинематографе, или на театральной сцене. Произведения действительно появлялись. Но ни одно из них не достигло популярности, сопоставимой с сюжетом о Шилдэе и его песней. Буряты все еще ждут.
