Наша Таня громко плачет - обозвали узкоглазой!

<p>Наша Таня громко плачет - обозвали узкоглазой! Тише, Танечка, не плачь - это ж круто, в самом деле!  Речь, конечно, не про Танечку, и не про её меч, пардон, опечатка, – мяч! Но многие сталкивались с такой плачущей дивой, либо рыдающей на весь инет, либо скупой слезинкой, увлажняющей нашу жилетку. И глаз наш гневно щурился – в холодном снайперском прищуре. И кулаки сжимались в знак солидарности, нащупывая сбоку мяч, пардонте опять — меч. Да, меч! Кто-то не сталкивался с подобным? Значит, не там живет, то есть не здесь. И как быть нашей неразумной Танечке, которая рыдает над тем, что кому-то, может, завидно, как трогательно позаботилась природа о сохранности (а значит, и о совершенстве!) наших глаз — тысячелетиями любовно наращивая верхнее веко, называемое таким волнующим словом — эпикантус. И которое так не нравится прежде всего ей самой, а потом уже и кому-то, кто знает, что оно ей не нравится. Итак, виноватый обнаружился сразу — природа! А делать что? Бежать ли ей самой топиться вместо мячика или кого-то утопить в слезах, соплях и прочих экскрементах. У нашей героини есть, как минимум, три исхода из сложившейся ситуации. Первый, квази-героический — продолжать рыдать да погромче, обретая хор сторонников и последователей, перековать мечи и пойти махать оралом по миру. Итак, наша Таня громко плачет: «Нет бытовому расизму! - уа-уа!» «Нет - шовинизму! - уа-уа!», «Шла Саша по шоссе! - ой тьфу! - аа-уу!» «Смерть фашистам! - Ау-ау!!» По законам окопной риторики, от поднятой шумихи должно остаться только одно слово, но не то первое, что в начале бытия было сказано, а первое слово последней фразы. И мы знаем, что на этом слове мир кончается — для каждого из нас. И приходит старуха с косой... Коси коса да сикось накось... Дивны косы у Орало-леанской Дивы... уо-уа... Есть и второй путь для нашей плаксы, психо-девический, но он травматичен для глаз — как окружающих, так и самой плаксы. Я слышала одну жуткую страшилку про одну смелую даму, что пошла и легла под — скальпель хирурга на блефаропластику, (фу, слово-то какое рвотное!) — с целью заиметь вожделенные «дабхаряшки» на свою, пардон, голову, как ни странно. И получила она — бешеной прелести! — неспящие в ночи! — очи! Черные! Жгуче-немигающие! Чесслово, они буквально не могли физически сомкнуться. Эдакий вполне достойный «Наш Ответ Вию». Но зато никто и никак её с тех пор не... того-с... не обзывал то бишь. Все лишались дара речи при виде её очей очарованья. Разве что иной смельчак порою молвил, впавши в ступор: «Оййй, Анти-Вий адли хун!» и покрывался хладным потом. А по ночам — во тьме глубокой, при свете полной ли луны — муж боялся повернуться к ней, дабы не увидеть спящий лик её с большими круглыми глазами. И поседел он, говорят, скоропостижно. И сбежал к другой, с таким эпикантусом, что даже днем она казалась спящей. Вот так-то оно — коли не ценим то, что природой дано, теряем тех, ради кого на подвиги готовы. И в итоге получаем: наша Таня уж не плачет физиологически, потому что глаз не может... Блин... блефаропластика... Каков же третий путь? И чтоб поуниверсальнее, ибо — «Наша Таня громко плачет — снова как-то обозвали!» Чтобы найти этот ещё один путь, наверное, надо вспомнить великих и мудрых. Много на сей счет было сказано в истории человечества. Лично мне нравится высказывание Элеоноры Рузвельт: «Никто не может заставить вас почувствовать себя униженным без вашего на то согласия». Эта всемирно известная фраза великой Элеоноры практически есть перефразированный Козьма Прутков: «Хочешь быть оскорбленным — будь им!».  А «скорбление» есть не что иное как комплекс собственной неполноценности, задетый кем-то или чем-то. И не того порой вина, кто задел ваше улелеиваемое мозолище, а ваша собственная воля виновата, что не потрудилась мозоль эту истоптанную вылечить или пластырем хотя бы залепить. Где-то же они водятся, эти пластыри душ покалеченных! Не далее как в 20** году у нас на секции разыгралась драма в двух действиях. Действие первое — на шахматный кружок пришел мальчик азиатской наружности. Очень симпатичный. В раздевалке его встретил удивленный возглас «Ой, смотрите, китаец к нам пришел!» В ответ папа этого мальчика устроил разборки. «А чего ты обзываешься? А если он тебе лицо в кровь за это разобьет?» и далее в том же духе. У мальчика, произнесшего слово «китаец», видимо, случился нервный срыв. Так как на следующем занятии он подошел почему-то ко мне и почти со слезами стал извиняться, что он никого не хотел оскорбить, а просто назвал китайцем, потому что был в Китае однажды. И что он очень восхищается китайцами и даже чуть ли не Джеки Чана лично знает. Затем он изложил мне содержание первой части драмы. Рассказ его был красочен — там чуть ли не до смертоубийства дошло дело – «а тот дяденька меня хотел избить до крови». При повторе фраза прозвучала «чуть до крови не избил», далее, наверное, было «избил чуть не до крови» и вообще, полет детской фантазии неограничен. А память впечатлительна. Второе действие, творческая «интертрепация» первого, возможно, окажется сильнее в памяти ребенка. И к слову «китаец» он будет относится уже иначе, не как к симпатичному ему Джеки Чану. А началось все на пустом месте, с неизжитого комплекса взрослого человека, который рос себе гадким утенком и вырос в гуся, которому всюду чугунные гусятницы чудятся. И теперь он учит сына бояться любой посуды и махать кулаками при малейшем чихе на него. Что при нашем климате не даёт шансов не стать мельницей-тренажером для Росинанта и его хитроумного всадника. В нашем климате надо просто иммунитет укреплять, чтоб никакие чихи не были страшны. А к словам, действительно, частенько надо относиться как гусь — к воде. Как-то давно стою на остановке после работы — в голове гул и мыслительный процесс как в тумане. И слышу сквозь туман, как кто-то сзади причитает нецензурно. Про какую-то гадину речь идет, которую надо стрелять, душить и все такое прочее, причем собственноручно. Думаю жалостливо, надо же, какая же гадина так тетеньку обидела, патронов ей даже захотелось поднести. А речь все льётся реченькой, минуя отработавшее за день сознание. Стою, почти сплю. Уже автолайн подъезжает. Тут мне эта тетенька в ухо как заорёт: «Холокост!». Я аж подпрыгнула от неожиданности — так это всё ко мне, что ли, относилось?!! Правда, при чем тут холокост? Слов тетенька наслышалась... Когда обернулась взглянуть на неё — даже не будучи врачом-тибетологом, я по лицу этой тетеньки прочитала, что у неё печень хандрит — коричневая вся и белки глаз желтые, ЖКТ — не работает — дух изо рта, живот большой, почки барахлят (мешки под глазами). Как же ей плохо-то! И она этим «плохо» щедро делится со всем миром, не только со мной. А я, как бессовестный верблюд, так наплевательски к её словам и чувствам! Никак не отреагировала, и даже не прислушивалась особо. Действительно, черствая гадина! Сама не люблю таких. И ей от моей черствости и неотзывчивости все горше и горше становилось. Увидев мой сочувствующий взгляд и осознав, что слова её не достигли цели, да впрочем, и цели-то они не имели — просто болезненный словесный понос, она поперхнулась на полуслове и тяжко осела на сиденье, хватаясь за сердце. А ведь кто-то с такими в разборки вступает. Даже обижается. А я почувствовала себя ну, не совсем уж верблюдом, конечно, а, скорее, тем гусем, что не всем товарищ. Я вообще, люблю гусей не меньше, чем Паниковский, бегущий от толпы с криком: «Все равно его не брошу, потому что он — Хрустальный!»... Итак, вот он, третий путь обнаружился — полу-мистический — станьте в душе Гусем Хрустальным! Хрусталь очищает скверну. А с гуся, сами знаете, всё — божья роса. ... А если наша Таня снова плачет? Ну, значит, нравится ей плакать...</p>