Вячеслав Бухаев о себе, своих работах и проекте памятника Рокоссовскому в Улан-Удэ

Вячеслав Бухаев рассказал о начальном периоде своей жизни: «Я родился в Кижинге. Мой отец пошёл на войну, его призвали в конце 1941 года или в начале 1942 года, и когда он в 1945 году вернулся с войны, в 1946 году родился я. Отец работал управляющим районной конторы банка, и мы жили в Кижинге до 1952 года, а в 1953 году его перевели в Новоселенгинск – тогда, я помню, умер Сталин и был большой траур. Тогда я учился в первом классе, и у меня даже есть похвальная грамота с портретами Ленина и Сталина «за примерное поведение и отличные успехи». Отец говорил по-русски с сильным акцентом, и из-за этого очень переживал, а мама говорила хорошо - она преподавала русский язык. И потом, когда он работал в Улан-Удэ начальником городского управления, то всегда очень комплексовал по поводу языка, а мама ему подправляла доклады. Потом отец поступил в Ленинградский финансово-экономический институт на трёхгодичное обучение для фронтовиков, и мы тоже жили в Ленинграде. От того времени у меня остались прекрасные воспоминания - мы были на открытии метро седьмого ноября 1955 года, ездили, смотрели и мамочка даже прослезилась, потому что вокруг были хрустальные колонны. Помню, приезжал Иосип Броз Тито (президент Югославии с 1953 по 1980 годы – ред.) со своей женой – я им цветочки подавал. Тогда по Невскому проспекту ещё ходил трамвай». 

После первого своего ленинградского периода семья Бухаевых вернулась в Бурятию, на этот раз в Байкало-Кудару: «Я учился там до восьмого класса, а в 1960 году отца перевели в Улан-Удэ управляющим городской конторой банка. Я сначала приехал с ним, а младший брат и сестра остались с мамой в Байкало-Кударе потому что ждали квартиру. Мы с отцом жили в гостинице «Байкал» и ходили в театр оперы и балета. Отец, намаявшись на работе, в театре засыпал, а я его толкал – мне было за него неловко. Потом приехала мама с сестрой и братом, и мы жили на улице Каландаришвили на территории банка, а потом построили новые дома на улице имени Терешковой – тогда она была Текстильная. Учился я в четвёртой школе, в 1961 году меня принимали в комсомол, когда полетел Гагарин. Потом наша школа стала восьмилеткой, и нас перевели в первую и третью школы. В третьей школе у нас был плодовитый класс - восемь золотых медалей». 

По словам героя программы «Мнение», его отец очень хотел, чтобы после школы Вячеслав учился в Ленинграде, а не в Москве: «Но поступал я в Московский архитектурный институт, куда не прошёл по конкурсу. Потом я работал в театре оперы и балета декоратором-исполнителем, и решил поступать в школу-студию МХАТ на театрального художника, но так как экзамены в Ленинграде были раньше, и поехал туда и поступил в Репина (Санкт-Петербургский государственный академический институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И.Е. Репина при Российской академии художеств – ред.). После окончания института в 1971 году я работал в Улан-Удэ в министерстве культуры, но работы здесь не было – месяца три-четыре провалял дурака, и мне сказали, что я свободен. А до этого, когда я работал у главного архитектора Улан-Удэ Меркулова, там был очень красивый макет города, с которого кто-то украл театр оперы и балета. И мне поручили вырезать новый театр из дерева. В это время в Улан-Удэ приехал Леонид Натанович Путерман из Ленинградского гипрогора (Российский государственный научно-исследовательский и проектный институт урбанистики в Санкт-Петербурге – ред.) он делал генеральный план Улан-Удэ. Он был интеллигентным дяденькой, а воротник на пальто был с шалью. Когда мы с ним позже познакомились, я ему говорю – я вас помню, Леонид Натанович, вы приходили к главному архитектору, и вас было коричневое пальто с шалью, а он говорит - а у тебя был вязаный сиреневый свитер грубой вязки, ты там сидел и делал макетик театра». 

После нескольких месяцев работы в Улан-Удэ Вячеслав Бухаев вернулся в Ленинград: «У нас в институте был заведующий кафедрой академик Игорь Иванович Фомин, позже - народный архитектор СССР. И он мне сказал - в любом случае я тебя возьму на работу. Как раз проектировался Ленинградский университет в Петергофе, я приехал и меня сразу взяли старшим архитектором. Потом в 1927 году был объявлен в всесоюзный конкурс на памятник Партизанской Славы партизанам Ленинградской, Псковской и Новгородской областей. Я со своими коллегами-скульпторами Горевым, Кубасовым и Нейрмарком участвовал в этом конкурсе, и мы получили первую премию. Нам была поручена эта работа, и к 30-летию Победы в 1975 году мы его открыли. В1977 году этот памятник представили на государственную премию России, и в 1978 году мы её получили - мне тогда было 32 года, и я был самый молодой из тех, кому вручали госпремию». 

Вячеслав Бухаев рассказал, как он проектировал баптистскую церковь в Ленинграде в 1979 году: «Тогда президентом Соединённых Штатов был Картер, и он был членом Президиума Всемирной Лиги баптистов. Он попросил Брежнева, чтобы в Ленинграде сделали пристройку к старой православной церкви, и по этому поводу было распоряжение, подписанное Косыгиным. Меня вызвали в обком, и сказали сделать очень строго, без излишеств, чтобы церковь выглядела, как скромный кинотеатр - я сделал эту работу». 

На открытии мемориальной доски Агвана Доржиева, которую Вячеслав Бухаев делал вместе с Даши Намдаковым, присутствовал Роберт Турман – отец Умы Турман: «Он теолог и представитель Далай ламы в Соединённых Штатах. Очень приятный человек – его повезли в гостиницу «Европейская», но он сказал - можно какую-нибудь простую гостиницу, потому что я хочу увидеть, как живут люди. Мы с ним ходили в какой-то шинок, он сильно не выпивал, но, помню, тогда бутылку «Распутина» мы выпили, и он был счастлив от этого быта, перестройки, и прочего. В университете он читал лекцию, а там все студенты воспринимали его, исключительно как папу Умы Турман. А потом я прочитал в каком-то журнале, что Роберт Турман вошёл в число 20-ти выдающихся людей Америки». 

Вячеслав Бухаев рассказал о том, как он работал над мемориалом жертв политических репрессий в Улан-Удэ: «Возникла идея сделать наклонные пики с хий-моринами и облаком из колючей проволоки. И под пиками там должен был быть просто валун с надписью «Жертвам политических репрессий». А потом возникла идея сделать ступеньки и мальчика с женщиной. Мальчик с чёлочкой из того времени, у мамы – стрижка каре и нет рта, а у мальчика маленький рот – может, начал чего-то говорить или понимать. Она молчала - тогда все молчали. Она как бы провожает своего мужа, а у подножия плиты я придумал валуны, как символические черепа с фамилиями, но их растащили - их надо было как-то крепить. У меня это личная история – мой дедушка был в 1932 году арестован, получил пять лет, сидел до 37-го года на лесоповале на Енисее под Красноярском. В 1937 году его начали брать снова, и он убежал со средним сыном куда-то в Еравну. Мама рассказывала – в 1940 году они жили в Заиграево, и ночью в четыре часа он постучал – сказал, что пришёл умирать, хочет попрощаться, и что через два дня он умрёт. Ещё сказал – завернёте меня и потом ночью тихонько похороните. И точно - через два дня он умер, мама с отцом его тихонько вынесли и закопали в лесочке, где сделали отметки. Потом началась война, и мать приехала на это место только в 1945 году, пыталась найти могилу, а там всё заросло. Она прожила 89 лет, и всё время себя корила за то, что не смогла сохранить это место. А дедушка был человеком известным и популярным - член Степной Думы Забайкалья, делегат первого учредительного съезда Бурят-Монгольской автономная области в марте 1921 года. У меня есть заляпанная чернилами фотография, на которой Ербанов, Трубачеев, Амагаев и мой дед. Мама нашла потом в архивах его дело – он отказался от защиты. Мама рассказывала – его обвиняли в том, что он кулак, эксплуатирующий простых людей. Дед отвечал - я всё заработал своими руками, а вы, бездельники, хотите в кожаных штанах с пистолетами, в то время как нужно работать. Кстати, Агван Доржиев был его очень хорошим другом, и часто останавливался у деда в Шергино. А отца моей жены, когда он приехал в Иркутск, в газету «Восточно-Сибирская правда», арестовали с 1937-го на 1938 год в четыре утра. Ему дали 25 лет – он мне потом рассказывал, что когда объявили приговор, у него ноги подкосились, и он сел на пол. Но он всё равно понимал, что это временно, что так не может быть, хотя просидел до 1956 года, и на Колыме был знаком с Шаламовым». 

В Ленинграде Вячеслав Бухаев познакомился с Сергеем Довлатовым: «Мы работали над памятником Партизанской Славы, а по соседству работал Леон Лазарев. И у него был парень - начинающий формовщик по гипсу - какой-то Серёжа. Симпатичный, особенно когда выпьем – добрый, и рассказывал, как он работал в бюро путешествий экскурсоводом - такие хохмы выдавал, было очень смешно. Помню, мы собираемся в магазин, скидываемся по рубчику – кто пойдёт? Никому неохота, а он – ладно, я сбегаю – видно, у него горело. Принесёт портвейна, и рассказывает байки, я даже фамилию его не знал, а потом оказалось, что это был Сергей Довлатов. Когда открывали ему памятник, то приехали жена Лена и дочь Катя. Покрывало сняли, и жена вообще окаменела, а дочка подошла, и у неё слёзы потекли – «Папа, папа!». Потом Лена говорила - как вам удалось - он очень похож!». 

Лауреат Нобелевской премии поэт Иосиф Бродский был приятелем скульптора Владимира Неймарка, и заходил к нему в мастерскую, где в то время работал и Вячеслав Бухаев: «Мы в этой мастерской делали какой-то макет, а Бродский сидел в углу и курил. Мне было интересно – его тогда в советской прессе называли «окололитературным трутнем» и «тунеядцем». Он над нами подхихикивал и язвил, и меня ещё удивляло, что он курил в замшевых перчатках. Иосиф, да Иосиф, а потом оказалось, что он получил Нобелевскую премию. Тогда мне его стихи не нравились, но вообще он поэт будущего, потому что, по-моему, Бродский ещё не до конца раскрыт до сих пор – он очень серьёзный и глубокий человек». 

Вячеслав Бухаев рассказал о проекте памятника Константину Рокоссовскому в Улан-Удэ: «Сейчас это эскиз, но мне кажется, что может получиться хороший памятник. Я его уже показывал в Москве, и скульптурная братия отнеслась к нему хорошо – Церетели и другие отметили этот эскиз. Памятник будет находится на мемориале Победы на оси фонтан – танк. Рокоссовский был командиром Буркавдивизии (на самом деле Рокоссовский командовал  красным 35-м кавалерийским полком в Кяхте - ред.), а мой отец был в кавалерии, и всегда с теплотой вспоминал Рокоссовского. Мне рассказывали историю – Рокоссовского посадили в 1937 году, и он сидел в Крестах (тогда тюрьма в Ленинграде – ред.). В 1945 году, когда он уже был Маршалом Победы и дважды Героем Советского Союза, ему писали поздравительные письма – пришло два мешка писем и телеграмм. Рокоссовский ответил на одно – от директора Крестов, он написал ему: «Спасибо, гражданин начальник!».