Хан Хубилай, маньчжурская династия Цин и хори-буряты: тайны старинных летописей и переплетения историй народов

Продолжение. Часть I. Часть II. Часть III. Часть IV.

Основатель империи Юань хан Хубилай возродил популярность имён с корнем “Хори”, назвав сына Хоридоем (также, как хоринцы величают прародителя всех племен хори-туматского корня). В XII веке такие имена были широко распространены среди монгольской знати, но в первой трети XIII века почти совершенно исчезли из монгольского именника.

Крепость царственной красавицы

В первой части нашего исследования мы упоминали о том, что монгольское племя удзумчинов имеет предание о Сайн-хун-тайджи, который бежал от маньчжурского императора и отстроил руины города Тогон Тэмура, пишет yehe.asia. Сходный сюжет популярен у бурят-хоринцев, но у них в центре находится образ царственной красавицы, тогда как в удзумчинском варианте таковая хотя и есть, но никакой роли в предании не играет. Считается, что беглый хун-тайджи был женат на дочери маньчжурского императора. 

Варианты, в которых есть и самоотверженная княгиня, и тайджи, и похотливый царь, и заброшенная крепость, и убийство правителя, т.е. как бы соединение всех разрозненных бурятских и монгольских мотивов воедино, обнаруживаются очень далеко от Бурятии и удзумчинских земель. Нам предстоит перенестись далеко на восток от Байкала и на северо-восток от Пекина, в современное российское Приморье.

Первые записи легенд, позднее бытовавших у местных тунгусских народов (удэгэ и тазов), были произведены от стариков-маньчжуров, которые ссылались на письменные источники своих историй. Они усвоили содержание интересующих нас легенд в центральной Маньчжурии, в районе Нингуты, от людей, умевших и любивших читать примерно в середине 19 века. Мы могли бы дополнить нашу карту, но не стали этого делать, поскольку всё-таки записи производились на территории Приморья с начала по середину 20 века. Работа в архивах Китая, конечно, могла бы, как мы уверены, на порядок пополнить нашу базу данных, но пока мы должны изучить хотя бы то, что уже есть. 

Маньчжурские предания повествуют о могущественных князьях или царях, их красивых, мудрых и верных жёнах, а также о соперничающем правителе, который возжелал чужую супругу. Крайним западным географическим ориентиром в преданиях оказывается город Нингута (современный Нинъань, почти слившийся с Муданьцзяном). Город существует с раннего средневековья. На юге упоминается место выхода Великой Китайской стены к Тихому океану, но в самом сюжете этот объект почти не играет роли. Героиня удэгэйской версии предания в начале рассказа собирается посетить храм у этого места, но узнаёт о коварном замысле против её супруга и остаётся с ним. Остальные действия происходят на территории Приморья. 

Среди приморских географических ориентиров надо указать Двоеградие Шуан-чэн-цзы (на месте Николаевского-на-Амуре), реку Сучан (р. Партизанская), а также две горы у впадения Сучана в океан. Эти горы называются Да-найшань и Эр-найшань, смысл названий гор - "женская грудь". 

Много веков назад в Нингуте жил царь Чин-я-тайцзы с женой Хун-лэ-нюй, молва о красоте и уме которой шла повсюду. В Двоеградии жил "принц Ваньянский" с женой Лю-лэ-нюй, племянник Чин-я-тайцзы. На Сучане жил старый царь Куа-Юн, влюблённый в Хун-лэ-нюй. У горы Эр-найшань, похожей на женскую грудь, находился храм. Когда Чин-я-тайцзы начал страдать болезнью глаз, Куа-Юн пригласил его помолиться в своих владениях, имея план расправиться с ним. 

Мудрая жена Чин-я-тайцзы заподозрила ловушку и выразила намерение ехать с мужем, переодевшись в мужскую одежду. Она настояла на военном сопровождении и категорически потребовала не входить в чертоги Куа-Юна, а ночевать лагерем в поле. По дороге они навещают племянника, принца, который также обещает в случае конфликта выслать на подмогу сильный отряд. Войдя на территорию сучанского царя, Чин-я-тайцзы совершает моление и исцеляет глаза. В резкой форме отказав Куа-Юну разоружить свою охрану и явиться во дворец, нингутинский царь с женой устраивают лагерь. Наутро их окружают войска сучанского правителя. 

Хун-лэ-нюй первой садится на коня, давая понять, что без боя не сдастся. Нингутинцы в ужасной сече прорывают окружение, но сучанские войска не дают им оторваться. Воины Чин-я-тайцзы встают насмерть, прикрывая бегство своего царя с супругой. За теми гонится погоня во главе с самим Куа-Юном. 

Рыжая лошадь Хун-лэ-нюй начинает уставать, тогда муж отдаёт ей своего белого коня, а сам отводит погоню в сторону. Царь Нингуты переодевается в грязную одежду угольщика, бьёт ножом рыжую лошадь, та уносится прочь. Затем Чин-я-тайцзы отправляет преследователей по ложному следу. 

Тем временем, белый скакун приводит Хун-лэ-нюй обратно к Сучану, где продолжается битва. Она возглавляет оставшихся нингутинских воинов и вместе с ними поднимается на гору, где находились руины старой крепости. Там царица держит оборону на протяжении нескольких дней, но понимает, что перспектив нет. Ночью она прокусывает себе палец и на клочке одежды пишет своей кровью письмо мужу, вплетает записку в гриву белого коня и отпускает его с надеждой, что тот доберётся до Двоеградия. 

Чин-я-тайцзы на третий день пешего скитания встречает войско племянника, а ночью к нему приходит белый конь с запиской. Нингутинский царь с войском принца Ваньянского идут к осаждённой крепости и с тыла обрушиваются на Куа-Юна. Битва заканчивается разгромом старого царя, но война продолжается ещё долго. В этом противостоянии царица Хун-лэ-нюй гибнет. Чтобы похоронить её тайцзы отводит реку, замуровывает гроб с телом жены в камне и снова пускает реку. Могила царицы таким образом оказывается под водопадом. 

Сучанцы терпят поражение в войне. Куа-Юн на плоту уходит в океан и исчезает1. 
_______________________________________________________________________________________________
Пересказ записи путешественника и этнографа Владимира Арсеньева, познакомившего мир с удэгэйским охотником Дэрсу Узала  

Этот вариант сюжета о верной царице по всей видимости впитал в себя отголоски либо исторических событий доюаньского времени, либо подвергся влиянию китайской литературы. Тем не менее, в нём есть целый ряд ключевых пунктов, которые сближают его с бурятским комплексом. 

Розовым цветом выделены топонимы Нингута (город), река Мурэн (совр. Мулиньхэ), река Хоро (совр. Хор). Исток реки Сучан (Партизанская) находится южнее Хоро, а впадает она в Японское море

Первое, что сразу бросается в глаза, это мотив топонимов, связанных с понятием женской груди. В хоринских версиях казнь Бальжин чаще всего предваряется отрезанием у той груди, которую захватчики бросают в озеро. В разных интерпретациях история с пытками царицы получает разные привязки к местности (обычно в южном Забайкалье), и во многих случаях озеро Бальзино (Бальжуун) считается названным в честь Бальжин. В реальности топоним назывался так ещё при Чингисхане. Впрочем, с гибелью Бальжин связывают ещё некую гору с названием Бальжин толгой (бур. толгой "голова"), а, кроме того, места, где оставлены её украшения и седло, также будто бы получили названия в память о ней. Упоминается приписываемый к истории Бальжин каменный выступ горы Хатан-хушуун (бур. "мыс царицы"). 

Отдельно заслужил место в народной молве конь героини, которого солдаты свёкра тоже убили. Судя по топонимам, возводимых к этому эпизоду, можно полагать, что конь мог быть вороным (хара морин) или "карим прямым" (хγрин залан). Вообще мотив коня в сравнении даёт интереснейшие результаты. 

В маньчжурской версии супруги меняются конями, а в бурятском предании о сайгутах они скачут на одном коне. Это несомненно развитие одного и того же мотива. 

Мотив переодевания в мужскую одежду у маньчжуров соответствует оставлению предметов одежды у сайгутов. Позднее буряты стали понимать это странное действие как попытку выдать молодого полководца за погибшего нойона, но столь примитивный обман быстро раскрылся бы. Если разобрать эпизод без таких натяжек, сразу проступает бессмысленность манипуляций с одеждой, особенно с кушаком. В монгольской традиции мужчина без пояса - это нечто очень странное, термин "беспоясный" служит синонимом понятию "женщина". Здесь очень хорошо понятно, что один из двух персонажей, пришедших к императорскому дворцу, изначально был женского пола. Дама, идущая к злому царю, должна была оставить свою одежду мужу. 

Тут же, кстати, впервые проскальзывает мотив оставления (отправки) коня. Сцена остановки на горе перед дворцом прозрачно намекает на сопоставление с попыткой избежать ловушки во дворце и организацией полевого лагеря в маньчжурском предании. 

В хоринских устных преданиях эпизоды с конём и седлом иногда сильно отличаются. Например, есть версия, в которой среди повстанцев один едет на необъезженном неуке и отстаёт от своих. Якобы в память об этом буряты назвали то место неуком. Другой из людей Бальжин, отстав, видит погоню, расседлывает коня и бросает седло. Снова местность получает название седла. Тут ясно видно, как по прошествии веков люди перестали понимать смысл действий предков, хотя логически легко догадаться, что когда-то речь шла о том, что самоотверженные сторонники царицы оставались, чтобы задержать погоню. Только такое действие могло вызвать специальное упоминание потомков и даже фиксацию в топонимике. Подобная интерпретация сближает бурятскую версию с маньчжурской, где также дважды упоминаются попытки задержать погоню. 

У хоринцев в том же предании Бальжин сама отрезает себе груди и бросает в озеро, "чтобы её народ мог питаться молоком" (ср.: мотив захоронения под рекой в маньчжурском сюжете). В большинстве других вариантов она перед пленением либо произносит благопожелание своему народу, либо обращается к преследователям. Условное совмещение хоринских вариантов даст нам нечто очень созвучное мотиву написания посмертной записки своей кровью. 

С седлом снова много туманного, оно упоминается очень часто, вплоть до версии, где Бальжин заставляют нести его на себе почти до Пекина. Мы, пожалуй, близки к предположению, что буряты совершенно забыли смысл манипуляций с седлом, тогда как в удэгэйском предании красавица-княгиня пишет воинам своего мужа посмертное письмо собственной кровью именно на седле.

Девушка в маньчжурском наряде

В маньчжурской версии тоже есть странности с мотивом коня, проявляющиеся в том, что скакун, заблудившись, приводит героиню обратно к месту битвы, откуда она пыталась убежать, притом что позднее этот же конь легко находит дорогу к войску племянника мужа. 

В версиях, записанных от тунгусских народов Приморья, царь Куа-Юн (Куанъюн, или Сагди Куаюн), считается удэгэйским или китайским правителем, а конфликт из-за женщины у него происходит с племянником. Последний имел двух жён, на младшую из которых нацелился Куа-Юн. В этих версиях приглашённый к царю племянник с женой входят во дворец. Далее есть разночтения. В одном примере пир завершается благополучно, а убийство молодого князя происходит на обратном пути, для чего царь выделяет специальный отряд. Супруга кончает жизнь самоубийством, предварительно написав на седле записку. 

Во втором варианте трагедия происходит на пиру в царском дворце. Царский племянник напивается, нарушив уговор с женой. Заметив беспомощность молодого князя, Куа-Юн пытается поцеловать красавицу. Та в ярости выхватывает саблю и отсекает голову старику, затем обезглавливает и своего пьяного мужа. Не дожидаясь, пока её схватит дворцовая стража, она с отрядом мужа бежит из владений царя, но их настигают. Она пишет письмо сестре и закалывает себя кинжалом. 

Оба варианта сближаются с бурятскими, но довольно своеобразно. С одной стороны конфликт царя и племянника из-за женщины уже ближе к хоринскому мотиву конфликта престарелого князя бэйлэ1 с сыном и невесткой. Второй же вариант особо примечателен сходством с сайгутской историей, где сцена убийства императора происходит во дворце. Хотя там убийцей выступает мужчина, сайгутский вождь, но мотив длинных когтей вполне отчётливо отсылает нас к женским персонажам фольклора народов Сибири. В том числе - к образу лесной женщины му-шубун, которая убивает слабых мужчин либо металлическим клювом, либо когтями. 

1Бэйлэ - до реформ Нурхаци титул независимого правителя в Маньчжурии.

Шаманские жезлы удэгейцев

Наконец, самым ярким сходством с тунгусскими версиями является убийство спящего мужа. В предыдущей публикации мы упоминали о связанном с историей Бальжин комплексе текстов об Абагалдае и его супруге, кореянке Хэтэрхэн (hэтэрхэн). В ряде версий конфликт начинается с того, что полководец Абагалдай заводит роман с её сестрой, которая была второй женой упомянутого бэйлэ. 

Хэтэрхэн поднимает мятеж и уводит мужа и подданных на Ангару, где отрубает тому голову в приступе ревности. Дух Абагалдая становится шаманским онгоном у бурят, причём в качестве жертвы он просит водку (мотив пьянства) и табак (связь с Кореей, экспортёром табака в 16-17 вв.). 

Мотив женской ревности нередко применяется и к сюжету о Бальжин. В этом случае она ревнует хун-тайджи опять-таки к младшей супруге правителя, но мужа она не убивает. Вообще во всех бурятских версиях этот мотив как бы повисает в воздухе, а попытки его развития поражают нелогичностью. Кажется, тут налицо поздняя транформация истории о домогательствах старого царя. Маньчжуро-тунгусские предания о Куа-Юне и Чин-ю-тайцзы напротив обладают определённой внутренней логикой и могут быть признаны ранними версиями, как и те хоринские варианты, в которых правитель пытается заигрывать с невесткой. 

План средневековой горной крепости в Приморье

В свою очередь этот сюжет должно быть является самостоятельным и общим для народов Маньчжурии, он по-видимому и наложился на историю Ки и её сына, наследного принца. Из-за наложения образы исторических императрицы и хун-тайджи превратились в супругов, а их конфликт с Тогон Тэмуром - в ссору из-за женщины. Однако ряд нюансов во всех версиях как-то связан с реальной историей конца Юань и этнической историей бурят-хоринцев.

Первый среди них - мотив заброшенного города (крепости), который пытаются отстроить царица или принц, или они оба. В двух ареалах бытования (в хоринском и монгольском) он связан с именем Тогон Тэмура. Это та часть преданий, которая не имеет никаких корней в истории тунгусо-маньчжурских народов, но может быть привнесена в их фольклор монголами, связанными с военно-политическими предприятиями Ки, Тогон Тэмура и их сына. 

Титул, ставший личным именем

Ещё один значимый нюанс - это имя героя в маньчжурских преданиях. Чин-ю-тайцзы вовсе не обязательно связан с историей династии Цзинь, как полагают исследователи преданий о Куа-Юне. Первая часть имени - Чин (или Цзинь) встречается в имени правителя княжества Ехэ, долгие годы бывшего главным соперником основателя маньчжурской империи Нурхаци. Бэйлэ Ехэ звали по-китайски Цзинь-тайши (или Чжин-тайши), по-монгольски Гин-тайши, по-маньчжурски - Гинтайси. В данном случае титул используется как личное имя; в княжествах Хулунского союза, возглавлявшихся Ехэ, существовала такая традиция.

Герцогиня Цзинжун, сестра императрицы Цзинфэн из дома Ехэ

Самый известный правитель с подобным именем - Хунтайджи (Хуан-тайцзы), второй император маньчжуров, правивший с 1626 по 1643. Его мать тоже была из хулунской княжеской аристократии. Её звали Монго Джедже и она была сестрой того самого Цзинь-тайши. Нет особых сомнений, что она и дала сыну такое имя, которое позднее стали путать с титулом. 

Княжеские дома хулунских феодальных государств в значительной части своими корнями восходили к монгольскому племени тумат. Они не являлись потомками тумэтского Алтан-хана, хотя такое мнение существует среди современных исследователей. Это нелепое предположение легко разбивается вычислением дат рождения основателей дома Ехэ, которые все оказываются значительно более ранними, чем дата рождения Алтан-хана. Эти князья-бэйлэ вообще не были чингисидами. Если уж существует общность между тумэтами и хулунскими туматами, то стоило бы рассмотреть вопрос наоборот о происхождении первых от вторых. Мы же считаем, что как минимум дом Ехэ, а возможно и династия в княжестве Ула, связан с хоринцами, хори-туматами. Такое допущение объясняет причины поразительных сходств в преданиях о побеге царицы и принца у бурят и тунгусо-маньчжуров. 

Хоринцы после падения Юань обосновались в Маньчжурии, но не сразу освоили ту территорию, на которой возникло княжество Ехэ. Были ещё десятилетия миграций и удивительных приключений, которые им довелось пережить. Где-то на этом пути им снова встретится корейский народ и многие другие народы, населявшие огромный регион. Они контактировали с племенем, которое считало себя потомками людей с "виноградных гор", они соседствовали с кланами, считавшими себя потомками девушки, проглотившей упавшую с неба ягоду, от всех них они взяли что-то и сохранили в своих преданиях, летописях, языке, в одежде и культах, и даже в своих песнях, слов которых сейчас не могут понять. 

Продолжение следует.